День Святой Живоначальной Троицы. Нередко говорят о том, что праздновать этот день как праздник Троицы начал преподобный Сергий, и именно у нас на Руси. Однако служба, составленная из песнопений, возникших в Византии значительно раньше, вся дышит этим: исполнилась полнота времен, Дух Святой действует в Церкви, и дело нашего спасения, и вся история уже явно свершается как дело Святой Троицы, Нераздельного Божества держава. На великой вечерне звучит изумительная стихира:

С Воскресения прошло пятьдесят насыщенных дней, и все они — да даже и дни до них, с начала Триоди постной! — нужны были для вызревания этого чуда, что свершается сегодня — в нас; для роста и приобщения к этой высоте. И в дне этом мы переживаем и осмысляем некое исполнение полноты времен, Промысла Божия. Вот — чаша наполнилась, проповедь, распятие, Воскресение, Вознесение — всё возводило нас сюда, чтобы мы могли поклониться Святой Троице.
Исторически Пятидесятница — т.е. пятидесятый день после праздника Пасхи — был одним из трех великих ветхозаветных праздников. Этот праздник отмечал принятие Синайского законодательства при пророке Моисее, когда за полторы тысячи лет до Рождества Христова у подножья Синайской горы еврейский народ, освобожденный из Египта, вступил в союз с Богом. Евреи обещались Богу в послушании, а Господь обещал им Свое благоволение. По времени года праздник Пятидесятницы совпадал с окончанием жатвы и поэтому встречался с особенной радостью. Многие евреи, рассеянные по разным странам обширной Римской империи, старались к этому празднику прибыть в Иерусалим. Родившись в других странах, многие из них уже с трудом понимали свой родной еврейский язык, однако старались соблюдать свои национально-религиозные обычаи и хоть изредка паломничествовать в Иерусалим.
Новозаветная Пятидесятница— это уже прямой союз с Богом, и Богом-Троицей.

Первая стихира праздника говорит о нем в целом:

50 дней, с самой Пасхи, Церковь возбраняла коленопреклонения и земные поклоны. Впервые мы будем стоять на коленях на коленопреклонных молитвах вечерни самого дня Троицы — той вечерне, что по обычаю служится сразу по Литургии.
Но уже накануне, на вечерне в субботу, поются стихиры, этому коленопреклонению посвященные, — как если бы уже на бдении праздника Троицы совершалось коленопреклонение.

Мы ждем не только «разрешения вставать на колени». Еще больше мы ждем той молитвы, которой не молились весь послепасхальный период и которой начинаем наши молитвы в прочие дни года.
Вечером субботы мы насытимся тем, по чему истосковалась душа — даже в пасхальной радости душа уже ждала пришествия Уте́шителева, Его близости, взывания к нему.
Впервые за 50 дней мы воспоем, а потом многократно повторим:
— Царю Небесный!..
О мудрость и сила, богословия богатство — в православном богослужении.
Греческое слово Пара́клитос — Уте́шитель — означает также — и в первую очередь! — и Хода́тай, Заступник, Учитель. Уте́шитель — покрывает, защищает, взывает ко Отцу о нас и научает нас, о чем поют нынешние стихиры...

Еще один важнейший богословский образ — тот, на котором построен кондак праздника — представлен и в стихире вечерни: сопоставление «вавилонского смешения» язы́ков и противоположного ему события Пятидесятницы.
В кондаке это, конечно, сильнее всего:

Из книги митрополита Илариона (при первом издании книги — игумена) «Таинство веры»:
«В православном богослужении догматы оживают, обретают литургическую плоть. Возьмем, для примера, следующую стихиру праздника Пятидесятницы (вечерня, «Господи, воззвах», «Слава, и ныне»):

Разбор канона Пятидесятницы я хочу начать с той же книги митрополита Илариона, с главы «О молитве», где он приводит в пример как раз 1-й ирмос 2-го (Иоанна Дамаскина) канона Пятидесятницы:
«Язык византийской литургической поэзии сам по себе является особой стихией: даже в том случае, когда византийское песнопение переведено на русский язык, от человека, непричастного к Церкви, требуются большие усилия, чтобы его адекватно воспринять. Вот, к примеру, одно из песнопений службы Пятидесятницы: Божественным покровен медленноязычный мраком, извитийствова богописанный закон, тину бо оттряс очесе умнаго, видит Сущаго... А вот русский перевод: “Медленноречивый, будучи покрыт священным мраком, возвестил богописанный закон, ибо, оттрясши нечистоту от умственного глаза, он видит Сущего”. Для слушателя, мало знакомого с библейской историей и символикой, оба текста будут одинаково непонятны, так как и в том, и в другом случае он не догадается, что речь идет о Моисее и его восхождении в Божественный мрак на вершину Синайской горы. А кто знает Библию, сможет понять и славянский текст».
Воистину так! Этот пример я не устаю приводить при всяком удобном случае в спорах об уместности, необходимости и понятности церковнославянского языка и его замен и изменений.
И хотя это ирмос 2-го, а не первого канона, он так глубок и прекрасен, что начать хочется именно с него.
У меня есть мысль — надеюсь, неоригинальная, но самодеятельно взращенная, — что поэтика парадокса родилась именно благодаря христианской мысли, которая вся парадоксальна, основана на антиномическом и парадоксальном. «Преславное» наших богослужебных текстов — это именно «парадоксальное» по-гречески, т.е. перевод именно этого слова. Ярчайший пример — кондак Рождества Христова. И... и вот этот ирмос, который именно благодаря парадоксальному сопряжению противоположностей вмещает богословские глубины (и «философские пропасти», выражаясь названием книги прп. Иустина (По́повича)).
Парадоксален «Божественный мрак», которым покрылся Моисей на Синае (Исх. 19, 9: вот, Я приду к тебе в густом облаке; 20, 21: Моисей вступил во мрак, где Бог): этот мрак — есть свет Божества, и о нем нам поведал (псевдо)Дионисий Ареопагит: «Божественный мрак — это неприступный свет, в котором, говорится, обитает Бог (1 Тим. 6, 16: Который обитает в неприступном свете, Которого никто из человеков не видел и видеть не может) — невидимый из-за чрезмерной светлости и неприступный из-за избытка сверхсущественного светлоизлияния. В нем оказывается всякий, удостоившийся познать и видеть Бога...» (Послание 5, к Дорофею). Ирмос говорит о созерцании несозерцаемого — и где, как не в посвященном Пресвятой Троице каноне, это сделать важнейшей нотой! Какую «тину» «отрясает» Боговидец от очей ума («очесе умного»)? — земные представления, понятия и образы, которые не дают видеть Бога, превосходящего всякий разум и всякое слово.
Но говорит ирмос и об изглаголании неизреченного, и это тоже выразимо только через парадокс: именно «медленноязычный» (полный синоним — косноязычный) Моисей, и только он, в состоянии оказался «извитийствовати» Божественную истину, Богописанный закон. Интересно, что и в Ветхом Завете, где «устами» Моисея с самого начала является Аарон, это уста «технические», и изрекает, сущностно — именно Моисей-Боговидец, хотя изрекает он не свое, а Божии глаголы. Мне кажется, этот ирмос, силой поэзии встряхнув сознание, позволяет приблизиться к уразумению той истины, что человеческое искусство и Божия сила часто противоположны, и то, что Моисей был избран — косноязычным, от чего не был исцелен Богом — глубоко бытийно, сущностно. Впоследствии в истории святости повторяется этот сюжет косноязычия или немоты, носители которой более чем кто-либо оказываются способными выразить Божественные истины: до 7 лет нем свт. Андрей Критский, ну а уж сюжет с Романом Сладкопевцем известен всем... «Не нам, не нам, но имени Твоему, Господи, дай славу!» Всё слишком человеческое упраздняется и отметается там, где должна быть явлена сила Божества и правда Божия.
Но ведь это — именно и прежде всего о Пятидесятнице, в которой Бог «премудры ловцы явлей, низпослав им Духа Свята»... Пламенная речь Петра, вмещающая в себя глубины Писания, которую внятно внимают «парфяне и мидяне» — не фарисеем и знатоком языков может быть изречена...
И научается Духа разуму...

Итак, мы начали разговор о каноне. Если точнее, — о двух канонах. Как и едва ли не все великие праздники, день Пятидесятницы имеет два канона, написанные названными братьями — преподобным Космой Майумским и преподобным Иоанном Дамаскином. Косма ребенком-сиротой был взят в дом знатных родителей Иоанна Дамаскина, они росли и учились вместе, и хотя в совокупности догматического богословия Косма не может сравниться с Иоанном, автором, помимо других не менее важных сочинений, «Точного изложения православной веры»,— в гимнографии они равны, и на великие праздники много веков длится их дуэт-соревнование. Первый канон — Космы, второй — Иоанна...
 
Итак, канон, Песнь 1.

Ирмос: С высоты силою, ученико́м, Христе, до́ндеже облеце́теся, рекл еси, седи́те во Иерусали́ме: Аз же яко Мене́, Уте́шителя ино́го, Духа Моего же и Отча послю́, в Немже утверди́теся.
В ирмосе — типично греческий и не сразу русскими воспринимаемый порядок слов, но разобраться можно. Греческий синтаксис — это, пожалуй, главное, к чему постоянно предъявляют претензии сторонники обновления церковнославянского языка. Это называется «синтаксическая калька» — взят порядок слов оригинала, а иногда и его грамматические формы. Действительно, на слух — не поймешь; а если перед глазами текст, то выделишь и обращение, и к чему относится «рекл еси» (ты сказал) — где прямая речь. Лк. 24, 49 и сокровенная беседа с учениками (Ин. 14, 16, 26). «Оставайтесь в Иерусалиме, пока не облечетесь силою свыше, — сказал Ты, Христе, ученикам. — а Я пошлю такого, как Я, Утешителя иного — Духа Моего и Отчего, Которым вы утвердитесь».
 
Боже́ственнаго Духа наше́дшая сила, / разде́льшийся дре́вле глас, зле согласи́вшихся, во едино прили́чие боже́ственне совокупи́, ве́дением Троицы вразумля́ющи верныя, в Нейже утверди́хомся.
Этот тропарь мы уже разбирали выше.
 
Ин канон. Ирмос: Разве́рзе утробы неча́дствовавшия узы, досаду же неудоботерпи́му благоча́дствующия, едина молитва пророчицы дре́вле Анны, нося́щия дух сокруше́н, к сильному и Богу ра́зумов.
Опять распутываем греческий порядок слов. Содержание ирмоса основано на истории (и песни) пророчицы Анны, матери пророка Самуила (1 Цар., 1­2).
Одна молитва пророчицы Анны, принесшей дух сокрушенный к Всесильному Богу знаний, расторгла узы нерождающего чрева и прекратила невыносимую укоризну многодетной (т.е. второй жены, которая поносила Анну за ее бездетность).

В ирмосе 5-й песни (1-го канона, Космы Маиумского) как прекрасно о Духе!
Страха ради Твоего зача́тый, Господи, во чреве пророков и рожде́нный на земли Дух спасения, апостольская сердца созидает чи́ста и в верных правый обновляется: свет бо и мир зане́ Твоя повеления
Удивительный образ зачатия на земле Третьего Лица Троицы! Пророки «чревоносили» Его, а зачал Его (на землю, в мир, к нам сюда) страх Божий! И дальше дивный образ развивается синонимами созидания и обновления — эти синонимы проходят через всю службу. Дух животворит, светлит, чистит, живит, действует, зиждет... можно взять и по всей службе эти глаголы и глагольные формы отловить (достаточно славянских, хотя, конечно, было бы хорошо сопоставить и выбранные в греческом средства).

Вернемся к первому ирмосу канона. «Отрясая тину с очесе умнаго» — земные представления, понятия и образы, которые не дают видеть Бога, — Дух возводит человеков к глубине и полноте истинных смыслов. Троица — праздник СМЫСЛОВ, их полноты... а мы как наперстки, вмещающие это море, но оно в нас в этот день преизливается.
И не просто «приходят смыслы», а — смыслы исцеляются, очищаются:
Да исцелит у́бо смыслы от греха, и се устроя́ше апо́столов, Бог Слово всенача́льное, пречи́стый дом, в не́мже единомо́щнаго же и ссу́щественнаго ныне вселяется Духа свет. (Песнь 5, канон 2-й).
Для понимания лучше сперва не переводить, а переставить: Бог Слово всеначальное устрояше (из) апостолов пречистый дом, в немже единомощнаго же и ссущественнаго ныне вселяется Духа свет, — да исцелит убо (устрояет, чтобы исцелить) смыслы от греха. То есть апостолов Бог-Слово соделал «пречистым домом» Духа, чтобы исцелить смыслы, пораженные грехом.
У М. Скабаллановича это «исцелит у́бо смыслы от греха» переведено как «исцелял умы Апостолов от греха», но мне думается, что привязывание «смыслов»-умов только к апостолам неверно: через апостолов это исцеление смыслов (или же умов) распространяется на всю Вселенную, и происходит оно прежде всего не «трудами апостолов», а действием Того Духа, которого жилищем соделались апостолы.
Здесь мы видим образ Церкви как «пречистого дома», предуготованного Сыном к приятию Духа Святого, — того самого дома, который «Премудрость созда Себе» и в котором возжжен навсегда светильник Духа.
Вспоминается образ созидаемого дома и храма из 3-й главы 1-го послания к Коринфянам. То, как бы, о каждом из нас в отдельности: «Разве не знаете, что вы храм Божий, и Дух Божий живет в вас?», тропарь — о Доме всей Церкви, но образ этот един...
 
А в 6-й песне в том же 2-м каноне Дух предстает как «вещества ненавистнаго палительный скверн, кала же смыслов чистительный» Итак, Бог исцеляет смыслы от греха (причем тут действующее лицо — Сын, Слово), очищает этот кал греха (Дух). (На сайте Крутицкого подворья предложили «смягчающую» замену: «нечистоты же смыслов чистительный».)

Троичен 7-й песни: Тро́ичную убо раздели зря благодать, яко да яви́т три Ипостаси, почита́ти в простоте власти, но во едином ныне дни Господском, Сын, Отец и Дух благослове́н.
Зря, как вы, надеюсь, понимаете — это «видя».
Троичны обычно поверх нас пролетают — потому что тайна Троицы непостижима и лежит в основании мира, а мы плотяны и приземлены; мы просто привыкли, что вот — Троица, что есть эти самые Троичны, например в Великом каноне, всё это высоко, прекрасно, непостижимо и... в сущности не для нас. А Иоанн Дамаскин так-таки и требует от нас: раздели, все-таки, эту благодать на зрение трех Ипостасей — а почитай «в простоте власти», в ее единовластии, единой силе, и, ради чего я привела этот Троичен — во едином ныне дни Господском, Сын, Отец и Дух благословен. Воистину, «именины Бога»: един ныне день Господский, день Отца, Сына и Святого Духа во едином существе!
 
И наконец, в самом последнем тропаре канона, в 9-й песни (ох, как гремит — якоже дыханию бурну! — Иоанн Дамаскин в этом втором каноне!):
Ели́цем дхну богото́чная благодать, светя́щеся, блиста́юще, изменя́еми странным измене́нием благоле́пнейшим, равноси́льствующую несеко́мую уве́девше прему́дрость, Трисветлое Существо славим.
О Премудрости Божией, как о Лице, мы знаем, что это — Господь Иисус Христос. Здесь же, в этом тропаре, святой Иоанн Дамаскин именует Премудростью — Всю Троицу, равносильствующую несекомую, Трисветлое Существо.
 
На этом я остановлю мои заметки, не касаясь уже службы Троицкой вечерни и коленопреклонных молитв. Даже в таком сокращенном объеме вникнуть в эту сложнейшую и глубочайшую службу невозможно «с одного захода», но Господь нам дает год за годом переживать этот день, этот праздник, и если сердце открыто, то каждый раз в него входят все новые силы и смыслы, и происходит то «исцеление смыслов», о котором говорит канон Пятидесятницы, и душа растет.
Пресвятая Троица, Боже наш, слава Тебе!